Милитина улыбнулась.
— А я попробую!..
Разгорался костер, радуя привычным запахом дыма. Трещали желтые мертвые сосенки, вспыхивая ярким золотым пламенем. Белым паром дымилась сырая земля вокруг костра, кипело и булькало варево в котелках.
Зарумянившаяся, с ложкой в руках сидела Милитина на корточках и, морща лицо от пышавшего от костра жара, следила за кипящими котелками. В ожиданьи завтрака сидели и лежали вокруг Верхотуровы и молчали. Клим глядел на Милитину и радостные тени шевелились на его лице.
За зиму там, в хребтах, он отвык от присутствия женщины. А тут хлопочет, как дома, возле широкой печи, чужая баба и во всех ее движеньях, в каждом ее жесте кроется родное, свое. И звонкая река, величавая в своей многоводности, и опрокинутая лазурная чаша небосклона с ослепительно-ярким окном, солнцем, и веселый костер с желтыми языками пламени — все окрест стало вдруг как-то меньше и ближе. Все стало по-домашнему привычное и свое.
Обветренное лицо Клима светится незримою радостью. Сам не чувствует он ее, но как-то легко лежать на боку и бесцельно смотреть на небо, на реку, на костер и на раскрасневшуюся Милитину. Так бы долго лежал и пусть ползут ленивые мысли и греет молодое солнце. Но с легким вздохом, тоже о чем-то задумавшаяся, глядя на огонь, встает Милитина и по-хозяйски певуче говорит:
— Ну, завтракать, мужики! Сымайте с таганов!
Срывается Клим, шарит вокруг, отыскивая палку понадежней.
— Да ты верхонкой! — укоризненно говорит ему Милитина и смеются мужики.
Степенно и молчаливо садятся есть. Степан рушит большими ломтями ковригу и густо солит свой кусок крупной влажной солью. Иннокентий пробует похлебку, облизывает ложку и довольно мычит.