Во время прогулки, когда всех выпустили на тесной дворик, обставленный каменными стенами, Галя улучила момент и пошла рядом с Варварой Прокопьевной. Та улыбнулась ей и спросила:
— Ну, что, лучше стало в камере? Не так тоскливо, как вчера?
— Лучше, — покраснела Галя. — Я вчера понервничала зря...
— Народ у нас в камере хороший, — раздумчиво продолжала Варвара Прокопьевна, — молодой...
— Вы лучше всех! — вырвалось у Гали, и она густо покраснела.
Варвара Прокопьевна заглянула ей в глаза и покачала головой.
— Ой, как вы по-институтски! Не нужно так. Вот вы меня видите только со вчерашнего дня впервые, а попробуй я расспрашивать вас, так вы мне, наверное, всю душу свою выложите! Как же, вы ведь уже, понятно, наслышались, что я политическая ссыльная и все такое. Не так ли?
Галя смущенно молчала. Ей было стыдно и немножко тяжело оттого, что ее порыв встречен так рассудочно и неожиданно.
— Не сердитесь, — тронула ее за рукав Варвара Прокопьевна. — Я не в обиду вам это сказала... Вы славная и сердечная. Это хорошо. Но... — Варвара Прокопьевна немного замялась. — Но вокруг нас совершается такое большое и небывалое, и тут распускать себя нельзя!.. Поэтому послушайте меня: будьте осторожны, не раскрывайте вашего сердца по первому настроению... Вот и все! Кстати, уж и прогулка кончается. Вон надзирательница вышла из корпуса. Пойдемте в камеру.
До самого вечера Галя была после этого короткого разговора в смятении. Она то негодовала на себя, за свой порыв нежности к незнакомой женщине, то досадовала на Варвару Прокопьевну, отчитывающую ее, как приготовишку. Вечером, когда в камере стихли разговоры и наступила тоскливая тишина, Варвара Прокопьевна снова подошла к ней и присела на ее койку.