Вечером пришли Созонтов и Васильев.
Было это через несколько дней после похорон жертв погрома и убийства в ресторане. О похоронах еще свежа была память и все говорили о них, как о большом событии даже в эти дни, полные всяких других больших событий и происшествий.
Созонтов, высокий, с бравой военной выправкой мужчина, закручивая седеющий ус, откашлялся и, усевшись поудобней в мягкое кресло, сказал, как бы продолжая где-то начатый разговор:
— Они, конечно, еще пошумят и подебоширят. Без этого не обойтись! Но верьте моему слову, просчитаются! Жестоко просчитаются!..
— Разумеется! — тоненько пропищал Васильев. Суконников невольно обернулся в его сторону. Он не любил этого толстенького белобрысого учителя гимназии, который везде умел пролезть и всюду был принят как равный.
— Разумеется! — повторил Васильев, не смущаясь. — Благоразумная и просвещенная часть общества...
— Пожалуйте к столу, — попросила гостей хозяйка.
— Пожалуйте! — поддержал ее Суконников, оживившись. — Чего на сухую глотку-то слова перекатывать. Еще застрянут! Ха!..
За столом сразу стало оживленней и веселее. Васильев заблестевшими глазами оглядел ряд разноцветных бутылок, крякнул и потянулся к коньяку. Созонтов деловито объяснил хозяину:
— Мне, Петр Никифорович, очищенной! Нашей народной!