— Когда это будет еще, в следующий раз?! — недоверчиво возразил Никон. — Да будут ли еще куда посылать бригады?
— Будут!
Поезд уже был готов к отправлению. Рявкнул паровозный гудок, Баев вскочил на подножку и уже оттуда крикнул:
— Будут! В районный центр на съезд готовят делегацию!.. Вот и достигай!
* * *
Никон ушел бродить за поселок.
Гармонь висела у него на боку, фуражку он надел криво, руки засунул в карманы.
Он шел, не оглядываясь и вздымая серые тучи пыли. Он был зол, его томила тоска. Ему казалось, что он обижен, что его обошли, что с ним поступили несправедливо.
Он шел и перебирал в мыслях свое поведение, свою работу здесь, все то, что с ним случилось за последние месяцы. Но по мере того, как он вспоминал, злость и тоска утихали в нем и на сердце у него становилось легче. Что бы там ни было, а вот разве его теперь тут так ценят, как в первое время? Чем он тогда был, когда сюда перебрался с Владимировских шахт? Ведь смеялись над ним и все норовили учить и попрекали почти на каждом шагу. А теперь он ударник! Теперь он наравне с самыми лучшими шахтерами... Ну, ладно, нынче не выбрали и не послали с бригадой. Обидно это, правда, очень обидно, но ничего! Он добьется! Он непременно добьется... Он еще покажет себя Милитине. Еще встретятся они. И будет у них встреча замечательная...
Никон остановился. В раздумьи он успел уйти далеко от поселка и теперь находился в открытой долине, где веяли теплые ветры, где шумела пожелтевшая уже трава и было тихо. Он оглянулся. Он увидел широкий простор впереди себя, ниточку железнодорожного пути и на ней далеко-далеко дымящий поезд. Он вздохнул, но сразу же подавил вздох, торопливо снял ремень с плеча, расстегнул крючки у гармони, развернул меха. Он заломил картуз почти на затылок и, наигрывая протяжную задумчивую песню, пошел дальше.