Никон самодовольно ухмыльнулся, пригнув голову к гармони, и развернулся во-всю.
Весь барак потянулся к ловкому гармонисту. До-поздна услаждал Никон своих новых сожителей музыкой, а когда пришло время ложиться спать и волей-неволей надо было прекратить песни, Никон улегся на покой довольный новым своим положением.
На работу Никон вышел заспанный и хмурый. Попал он в забой, где хозяйничал угрюмый и малословный забойщик с невеселой кличкой Покойник. В забое работа шла не споро. Никон сразу приметил, что здесь ему не придется надрываться и работать изо всех сил. Ни Покойник, ни остальные шахтеры, работавшие в этом забое, не толковали о соцсоревновании, об ударничестве и обо всем, что томило и надоедало Никону на шахте, с которой он ушел. Видно было, что здешние шахтеры думали только об одном: отвести положенные часы и скорее выбраться на-гора.
Лениво покидывая лопатой уголь, Никон соображал, что вот ловко он надумал, подавшись сюда. И в вагонетку у него с лопаты вместе с углем летела порода.
К концу рабочего дня Покойник почему-то встрепенулся и, посмотрев исподлобья на Никона, прохрипел:
— Ты, тово... чище работай... Этово... углядят, сколь породы, не похвалют...
— Я чисто! — нагло блеснул зубами Никон. — Чище некуды!
— Ну, тово... чище и надо...
Когда Никон поднялся из шахты наверх, он спросил молодого шахтера, работавшего в одном с ним забое:
— Он чего, Покойник-то, малохольный, што ли?