— Прорыв?.. — посопел волосатым носом Покойник и тускло поглядел в сторону. — Прорыв... тово, болтают. Свыше головы хочут... Не двужильные... тово...
Никон расхохотался.
Несколько раз в раскомандировочной устраивались летучие митинги. Здесь, в копоти махорки, среди замызганных и грязных стен, залепленных таблицами, объявлениями и плакатами, кто-нибудь из шахткома или из ячейки горячо и напористо начинал говорить о прорыве, о лодырях, о позоре. Оратора слушали молча.
И где-нибудь в уголке такие, вроде Покойника или Никона, зло и обиженно шумели:
— Работаем сколь сил есть!.. Куды больше?!
Никон слушал такие зауг о льные протесты и поддакивал.
Но однажды его резко оборвал незнакомый шахтер. Никон подшучивал над новым плакатом, на котором был нарисован ударник, призывавший крепко взяться за работу.
— Ударники!... — засмеялся Никон. — Ударяют себе в брюхо!.. Перед начальством да перед ячейкой выслуживаются!..
Шахтер, которого Никон никогда до этого не видал, порывисто подошел к нему вплотную и, глядя на него в упор, спросил:
— Кто тебя, щенок, таким словам научил? С чьего голосу поешь?