Никон остановился, звуки гармони оборвались. По шее и по щекам у Никона разлился жаркий румянец.
— Которым не нравится, — сказал он зло, — могут не слушать. Я для своего для собственного удовольствия играю.
— Он, вишь, с устатку! — захохотал кто-то. — Наробился парень, норму сполнил, а теперь надо же человеку свое удовольствие поиметь!..
Молча и угрюмо поднялся Никон и вышел из барака, небрежно волоча с собой на ремне гармонь. Тихий смех прошелестел за ним и оборвался за дверью, которую Никон захлопнул рывком и яростно.
Летний вечер был тих и пылен. На улице, обставленной двойным рядом бараков, шумели голоса, гудел говор, вспыхивал смех. Веселый девичий голос окликнул Никона:
— Никша, иди к нам песни играть! Иди, Никша!
— А ну вас! — заносчиво оборвал Никон ласковое приглашение и прошел дальше.
Он был зол, ему несносны были его товарищи. И не радовало его даже и то, что Милитина попрежнему льнет к нему и заигрывает с ним.
«Ну их...» — повторил он про себя и пошел бесцельно по сумеречной улице. Сзади он услышал торопливые шаги. Задыхающийся, приглушенный голос попенял:
— Пошто бежишь-то?.. Ишь, какой гордый!