По серому лицу женщины полыхнули кровяные пятна, дрогнули губы. Шире раскрылись глаза.
— О, господи! — скорбно сказала она. — Да ведь я за покойником своим, за мужем шла!.. Я ведь не знала!.. Ведь обманута я!.. Поймите — обманута!..
Широко раскрытые глаза налились слезами; женщина сдерживала плач (ах, не заплакать бы перед этими, чужими, враждебными!) — но слезы текли, смачивали щеки.
За столом кто–то кашлянул. Коврижкин наклонился к соседу и тихо что–то сказал. Другие перегнулись к ним, слушали.
— Та–ак! — протянул Коврижкин. — Выходит — обман для нас, обман для вас… Так. А почему же мы верить вам должны? Ради каких таких заслуг ваших? Не ради ли мужа вашего, подполковника Недочетова, который живьем село в сорок дворов сжег? Не ради этого ли?.. А?
Женщина молчала. Но слезы текли крупные, частые.
— Свидетели есть? — коряво, громче, чем нужно, спросил один из трех, (молодой, в черном замызганном полушубке, с патронташами крест на крест через грудь). — Свидетели всей этой махинации, спрашиваю, имеются?
И, подтверждая, одобряя этот вопрос, Коврижкин мотнул головой — Имеются?
Женщина покачала головой (в уголки рта заползли ручейки слезовые, солоно).
— Нет… не знаю…