— Форсит Жоржинька, а перед Шеметовым хвостом бьет… Задницу ему лижет… Герой!..
Оба офицера захохотали. Но толстая недовольно сморщила маленький носик (смешной такой на полном рыхлом лице) и укоризненно покачала головой.
— Язычок же у тебя, Лидуша! Перестала бы… Ни к чему это.
— Пусть он не задается! — разжигая в себе гнев, упрямо огрызнулась Желтогорячая. — Все знаем, какой он субчик. Только интригами, да плутнями держится, а туда же… Сукин он сын, а не офицер!.. Да и вы, — обернулась она к хохочущим офицерам: — сволочи, а не офицеры!..
— Перестань! — миролюбиво сказал поручик. — Перестань лаяться!
— Полайся, полайся! — вспыхнул второй офицер (молоденький тонкоусый). — Недолго ведь — разложим, да поучим ремнями!..
Желтогорячая покривилась (еще бы крикнуть обидное что–нибудь!), смолчала и пошла к столу, где в беспорядке валялись закуски, где раскрошен: был хлеб и пролито вино.
Было тихо в избе (офицеры устало жались к толстой, Желтогорячая, пьяная, прислонилась к столу; ночь поздняя стояла), когда, треснув дверью, вошел адъютант. Он сердито сбросил с себя ремни, оружие, кинул полушубок: на лавку и по–хозяйски, властно сказал:
— Вы, феи, отправляйтесь–ка к чертям!..
Женщины встали, двинулись к своим шубам, шалям. Стали молча одеваться.