По саням, по кошевкам перекликнули. Дошло до старшего. Пришел:
— Какая надобность?..
Вдова Валентина Яковлевна сказала. Старший подумал, голову даже криво поднял. Подумал и сказал:
— Упокойника разискивать? Видал ты! На этот смысл распоряжения у меня никакого не имеетца… 0 бъявишься в городе… Там тебе всякую справку дадут!..
Был упорен старший, непреклонен. Так вдова ничего и не добилась. Только, когда после раздыха трогался обоз в дальний путь — старушонка какая–то, вместе с бабами вертевшаяся возле саней, вместе с бабами над женщинами галившаяся, поглядела, присмотрелась к вдове и, позабыв о насмешках, о злобе, вдруг участливо спросила:
— Это у тебя, сударка, муж–то в гробу покоился? У тебя? И не получая ответа, но не смущаясь этим, она свое:
— У тебя, значит… Я к тому: утресь офицеров тут провозили, полоненных. Ну, значит, ребята военные–то сказывали, что вытряхнули твоего мужа–то упокойника из гробу. «В вашей, — говорят ребята–то эти, — в вашей Максимовщине полковника вытряхнули, а вместо его — деньги…».
Бабы кругом молчали. Слушали старуху, хоть и знали все это сами. Все слышали утром.
Бабы слушали и глядели на вдову, на старуху.
— Агромадные деньги, сказывали!.. Да! А у покойника–то твоего, женчьина, офицеры–то на кладбищу нашу сволокли, да еле–еле снежком прикрыли, присыпали… Так он там и лежал бы. Да мужики тогды же заприметили тело неизвестное, неладно, ведь, собаки грызть начали упокойника… Нехорошо. Ну, зарыли глыбше… Глыбше. А теперь и оказалось, что твой это… Сказываю, зарыли… Ты будь без сумленья!.. Теперь не растащут!..