— Не трожь! — повторила бабка. Прижавшись теснее к сусеку, словно защищая его собою, она налилась тупой решимостью и непреклонностью:
— Умру за хлебушко! Не ондам!..
Поликарп растерянно оглянулся на ребят. Те смущенно и виновато молчали.
— Мать, — вздохнул Поликарп, — да ведь никто его отымать не станет...
— Уйди, уйди! — запричитала старуха и вдруг взвыла. Поликарп и оба мальчика вздрогнули.
— Уйди!.. Оченьки бы мои не глядели!.. Такое богачество... Дожила, сподобилась... И неужто уйдет?!.
Она сникла, присела возле сусека. Мелкая дрожь не то от холода, не то от волнения потрясла ее тело.
— Ой, прятать надо!.. Ой, подальше! — приговаривала она, раскачиваясь и потрясая выбившимися из-под платка седыми космами. — Прятать, прятать!..
Она причитывала, как причитают над покойником. Она плакала. От плача она ослабела. И когда слабость сморила ее, Поликарп укутал ее шубою и увел в избу.
Ребята шли за ним молча. Они оторопело впитывали в себя все, что увидели...