— Откайлил... — уронил кто-то. И коногон Афанасий, обжигаясь молодой грустью, добавил за всех:
— Жалко...
Прохоров примял черным, не боящимся огня, пальцем пепел в трубке, сплюнул, сморщил обиженно обветренные губы и, помолчав, сердито согласился:
— Как же не жалко! Надо понимать какой человек был!.. Настоящий!..
Тишина кругом стояла плотная, густая, прочная. Березки покачивались под ветром беззвучно и раздумчиво. Плыли в вышине обрывки белых облаков.
Вслушиваясь в эту тишину, все одиннадцать молча думали о чем-то.
Отягощенный тишиною, молчанием и думами, Прохоров вдруг вытянулся весь, откинул далеко от себя руку с крепко зажатой в кулаке трубкой и решительно, громче, чем следовало, крикнул:
— Да это чо на самом деле!.. Обидно ведь за Алексей Палыча... Золотой руки шахтер... Ребята, обсудить ведь надо... Ведь надо, ребята?!
Ребята, встрепенувшись, чуточку сдвинулись ближе друг к другу и понимающе взглянули на Прохорова.
— Ребята!.. — заговорил дальше Прохоров, на мгновенье осекся, покраснел и, обернувшись запылавшим лицом к холмику, гуда, где, скрытая под толстым слоем суглинка, покоилась голова бригадира, отчаянно, ломающимся голосом выкрикнул: