Но необычное поле, где вместо пшеницы или ржи, или другого какого злака, было посеяно иное, чего не сеют крестьяне в таком изобилии, тревожно изумило ее.
Она шла медленно по тропинке и соображала. Она несла в себе это изумление, и лицо ее было озабоченно и хмуро.
С озабоченным хмурым лицом пришла она к зимовью и встретилась с Сюй-Мао-Ю.
Старик проснулся раньше других и, завидев идущую по тропинке Аграфену, настороженно посмотрел на нее. Аграфена увидела неприязнь и тревогу в его взгляде.
— Подглядываешь! — вызывающе крикнула она. — Испугался, что я на вашу чортову пашню ходила?!.. А вот я и побывала там! Побывала!.. То-же пахари, хлеборобы! Куда это вы эстолько маку понасеяли?!..
Старик исподлобья уставился на женщину и сжал тонкие, бледные губы. Глаза его блеснули. Он потемнел. Он хотел ответить Аграфене, но только невнятно забормотал что-то и отвернулся. И выходившему в это мгновенье Ван-Чжену он визгливо прокричал по-китайски непонятное Аграфене, предостерегающее, злобное.
Ван-Чжен махнул рукою и направился к женщине. Ван-Чжен улыбался. Ласково, тонко; улыбался всем лицом и как-то раскачивался на-ходу на ногах.
— Гуляла? Шибко хорошо!.. Смотри ходила? Ну, ладно! Твоя смотри, наша ничего не скажи!.. Наша лекарсва делай. Мало-мало мака сеяй, лекарсва вари!... Хорошая лекарсва! хорошо лечи!.. Твоя хворайла будет — твоя лечи станем!.. Ладно!
— Лекарство? — переспросила Аграфена, всматриваясь в безмятежно улыбающееся лицо Ван-Чжена. — Куда ж его столько много?
— Продавай. Люди много купи будут. Хорошо!