Теперь пытливо и внимательно посмотрел на старика Ван-Чжен и тоже полузакрыл глаза:
— Это, действительно, хорошо! — согласился он. Вслед за ним согласились с предложением Сюй-Мао-Ю и остальные.
Аграфена следила за разговором китайцев, ничего не понимая. Ее встревожила горячая беседа их, и она разозлилась:
— О чем вы это лопочите? Каку опять кумуху придумываете?.. Говорили бы по-людски, а то «фаны-ланы», «фаны-ланы»!.. Ничего не поймешь!..
— Фаны-ланы!.. — засмеялся Ван-Чжен. — Эго такая у нас нету! У нас слова свой. У тебя свой слова, у наши люди свой... Наша в город ходи: моя и старика. Дело мало-мало ходи!.. Наша городе купи мало-мало. Тебе купи гостинца. Палатока!
Упоминание о гостинце немного успокоило Аграфену. Она присмирела и перестала соваться в дела китайцев.
Но в то утро, когда оба, Ван-Чжен и Сюй-Мао-Ю, снаряженные в дорогу уходили из зимовья, она снова вскипела. Какая-то тревога закралась ей в сердце и она, скрывая ее и пряча в себе, сердито раскричалась:
— Вот уходите, а тут хоть бы собаку каку-ни-на-есть оставили!.. Эти-то, — она ткнула кулаком в сторону оставшихся китайцев, — дрыхнуть будут! Ничего не услышат!.. Черти желторожие, не могли собаку завести!..
Китайцам было непонятно раздражение Аграфены. Недоуменно переглянувшись и кинув несколько успокаивающих слов, они перестали обращать внимание на женщину.
Ван-Чжен и Сюй-Мао-Ю ушли.