И новое — зловещее и угнетающее — вплелось в это молчание позже — на третий день после ухода из села.
До этого еще прорывалась бодрость у прапорщиков, не забывших тогда теплого уюта деревни, и у хорунжего, насмешливо поблескивающего зубами; еще крепился и не уставал полковник. Но после второго ночлега в лесу утром стали запрягать лошадь, а она еле передвигала ноги и, шатаясь, упала на снег. Хорунжий ткнул ее носком валенка под брюхо, но она устало повела головой и закрыла глаза. Ее бока тяжело вздымались и что-то вздрагивало внутри ее, напрягаясь и хлюпая.
— Крышка! — сказал Степанов, наклонившись к лошади. — Падла издыхает!..
— Не может быть! — встрепенулся полковник и тоже наклонился над лошадью.
— А ведь верно! — согласился хорунжий. — Она нам больше не помощница. Бросить придется!
— Но как же провизия, вещи? — растерялся полковник. — Как же мы пойдем дальше без лошади?
— На себе потащим! — хмуро отвечал Степанов. — По-таежному, за плечи уложить придется все, что сможем унести.
Полковник поглядел растерянно на Степанова, потом на хорунжего и замолчал. Так пришло к нему его молчание, которое уже потом прерывалось редко и так ненадолго.
Но Степанов оживился. Словно потеря лошади вдохнула в него новую силу, подстегнула его бодрость. Взяв себе на подмогу обоих прапорщиков, он принялся разбирать и сортировать провизию и вещи, уложенные в санях. Он раскладывал все на пять равных частей, деля поровну на всех все их богатство. Потом он разбил сани, разрубил топором их доски, приладил к ним веревочки и сделал пять примитивных таежных ранцев.
— Вот так будет удобней! — сказал он, взваливая на себя один из них и прилаживая на груди узлы и завязки веревочек. — Теперь мы настоящие горбачи!