— Поклажу, ружье и верхнюю одежду, — повторил Степанов.
— Как?! Раздеть покойника? До-нага?!
— Да... хорошо бы до-нага...
Полковник шагнул к Степанову. Бледное лицо — как маска: искажено гневом и болью. На бледном лице внезапно оживают багровые пятна; горят яростью неугасимой глаза: голос перехватило у полковника. Но он хватает широко раскрытым, оскаленным ртом воздух, и визг рвется из его горла:
— Не сметь!.. Не сметь издеваться над покойником!.. Не сметь!.. Не сметь!..
И этот визг, такой неожиданный, необыкновенный, опаляет хорунжего и прапорщика и даже Степанова. Они глядят почти с испуганным удивлением на этого, прервавшего свое покорное молчание, человека. Они видят его преображенное лицо, откуда глядит на них безумие. И молчат. И только у Степанова, наконец, хватает присутствия духа ответить, остановить этот вопль, этот крик.
— Поймите... — хочет он что-то объяснить, и голос его звучит мягко, успокаивающе... — Поймите...
Но рвутся, рвутся визгом:
— Не сметь!.. Не сметь!..
А потом реакция: отворачивается полковник к дереву, и видно, как вздрагивают его плечи, его спина.