Сидели за чаем долго. Долго ели городскую булку с колбасой. И булка и колбаса Васютке очень понравились, он ел с аппетитом и вышел из-за стола сытый, отяжелевший от пищи.
— Сморило парня-то! — заметил Коврижкин. — Стели ему, Архип, постель.
И Васютка не заметил, как кончился для него этот первый день в городе: он уснул быстро и крепко, и сон его был сладок и по-детски безмятежен.
А Архип с Павлом Ефимычем остались еще сидеть и дымили в два дыма табаком.
Кругом все спало. За стенами спал целый город и тысячи людей забылись в отдохновенном или истомном сне, и сотни домов погрузились в мрак, словно и дома тоже заснули, отдыхая от дневных грохотов и шумов, — а эти двое сидели и медленно, не торопясь, смакуя и наслаждаясь, будили ушедшее, ворошили общие воспоминания. Порою им казалось, что не мирный, уснувший от трудовой, от мирной жизни город, в котором безмятежно затерялись они, окружает их, а притаившееся молчание в дозоре, в разведке, полная кровавых опасностей предбоевая ночь. Порою забывали они прочно о действительности, и горели их глаза и какой-то страстностью рокотали в ночи сдержанные голоса. И засиженная мухами лампочка освещала их головы — одну кудлатую и взлохмаченную, а другую низкоостриженную — освещала мертвым светом.
О многом вспомнилось. О многих, кого уже нет в живых. Вдруг Коврижкин произнес имя Ксении. Архип очнулся. Сразу вернулась действительность, сразу отодвинулось прошлое.
— Ах, язви тебя, я и забыл совсем сказать тебе, товарищ! — возбужденно вскричал он: — Затес ей в голову попал, бабе! К попам, в церковь потянуло!
— Ксению? Коненкину? — не поверил Коврижкин.
— Ее самую! Вот утресь я ее в Остроге встретил, при мне и от обедни пришла. Совсем ничего, никаких толков и слушать не хотит...
— Здорово! — со злобным огорчением протянул Павел Ефимыч и покачал головой.