И обе неловко молчат.
Молчание длится некоторое время и начинает тяготить. В по-зимнему тусклые окна ползут сумерки. За перегородкой, у печи Арина Васильевна звенит железом: ставит самовар.
Ксения и учительница перебрасываются редкими и малозначительными словами, пока крёстная не появляется с кипящим самоваром. Появляется свет керосиновой лампочки, появляется на столе вместе с самоваром чайное хозяйство — и всем троим становится немного легче.
Но и за чаем не завязывается непринужденная беседа. Вера Алексеевна пытается рассказывать о чем-то веселом, она хочет втянуть в разговор Ксению. А Ксения не поддается. Она отгородилась своим бесстрастием от всего окружающего и ее невозможно расшевелить. Тогда Вера Алексеевна решается действовать напрямик.
— Я ведь, Ксения, приехала к вам, чтобы поговорить о деле!
Тревожный огонек загорается в Ксеньином взгляде. Она делает движение, будто готовясь бежать, но остается на месте.
— Какое может быть дело? — устало говорит она. — Я никакого дела не знаю...
— Дело серьезное! — идет в открытую учительница. — Вас, Ксения, касается... С вами что-то происходит, а вы скрываетесь даже от своих друзей. Вот Коврижкин, Павел Ефимыч, беспокоится об вас...
— Ему какая забота обо мне? — горько произносит Ксения, наконец, прерывая свое оцепенение. — Я не дите... Сама об себе должна заботиться...
— Вам помочь хотят...