— Вот я разговорился... — усмехаясь, оборвал самого себя Солодух. — Дорвался до хорошего слушателя и злоупотребляю...
— Нет, нет, говорите! — попросила Мария. — Вы хорошо рассказываете. Очень хорошо... — И она густо и жарко покраснела.
— Чего там — хорошо! — светло и с легкой застенчивостью возразил Александр Евгеньевич. — Разболтался я. Заниматься надо, а я тут вечер воспоминаний какой-то устроил.
Но занятия в этот раз не клеились. Цифры и вычисления оставались холодными и чужими. Цифры и вычисления были чем-то отпугнуты. Мария плохо разбиралась в них, путалась, нервничала. Мария сердилась на себя, смущалась и прятала глаза от Александра Евгеньевича.
— Пожалуй, на сегодня довольно! — спохватился Солодух и стал прощаться.
Мария проводила его до дверей. Оставшись одна, она почувствовала облегчение. Она почувствовала, что присутствие Александра Евгеньевича вдруг стало ей почему-то в тягость, что непонятное и томительное смущение охватило ее от его взглядов, от того, как он на нее глядел, от его слов.
Она села неподалеку от спящего Вовки, взглянула на его разрумянившееся во сне лицо, на полуоткрытый свежий ротик, на прядку шелковистых волосиков, выбившихся на лоб, — и беспричинно заплакала.
11.
— Мурочка! — сказала однажды Валентина, подруга, поглядывая на Марию пытливо и выжидающе. — Мурочка, как же ты все-таки думаешь быть дальше?
— Как дальше? Вот так и буду.