— Дали им волю безобразничать, разврат завели!.. А еще студентка, в ниверситете обучается!
— Там этому-то вот, видать, только и обучают! Не иначе! Добру разве теперешние учителя учат?!
Двор снова ожил, жадно ухватив клочок чужой живой жизни.
Скамейки у ворот, ступеньки лестниц, тротуары заполнены соседками, которые по-своему переживают то, что доносится к ним из флигеля Никоновых.
Уже свежеют в предосенней поре вечера, уже перепадают унылые, надоедливые дожди. Но на дворе и за воротами по вечерам попрежнему собираются женщины и толкуют об уличном, о мелких и неизбежных явлениях скупой и однообразной жизни. И между ними, между житейски хитрыми и бывалыми женщинами вертятся ребятишки, которые имеют свою долю в толках, в сплетнях, в разговорах своих матерей. Шустрые девчонки подхватывают слухи, переносят их от скамейки к скамейке, повторяют мысли взрослых. Лукавые глазенки сверкают нездоровой жадностью, недетским любопытством.
— Он ее учит! — докладывают они матерям. — Он ходит к ней для занятиев. А другой, тот ругаться приходит.
— Ребеночка отымать хочет!
— А она плачет. Как маленькая!
У ребятишек взрослое мешается с детским, с неомрачимым и светлым. Ребятишек отравил воздух этого двора. Они живут тем, чем живут старшие. А старшие наполнены неприязнью ко всему новому. Старшие шипят и негодуют. И если раньше ребятишки, подученные взрослыми, улюлюкали и гнались за проходящими мимо пионерами, то теперь в те редкие часы, когда Мария проходит по двору, из-за углов звонкие голоса кричат ей что-нибудь обидное, бранное.
И в эти дни Мария вдруг услыхала озорной звонкий выкрик: