Солодух встал, подошел к ней поближе и покачал головою.
— Девочка вы, маленькая девочка! — ласково обратился он к ней. — Что же вы обо всем этом молчали? Ведь, в сущности, все это так поправимо. И одиночество ваше не такое уж полное. Разве у вас нет друзей... друга? А то, что творится на вашем дворе, так это ведь чорт знает, что такое! На девятом году революции да такая дичь! Уезжать отсюда надо. Немедленно. У вас тут собрались, наверное, всякие отбросы, торговки, бывшие какие-нибудь люди, шушера. Если бы здесь жило хоть несколько рабочих, разве могло бы быть такое? Да ни в коем случае! Конечно, такой сброд может любого человека затравить. Вы настоящих людей, Маруся, еще не видывали. Вот выберитесь отсюда к настоящим людям и поймете, что это значит. Я вас устрою на другой квартире. К приятелям. У меня товарищ есть, слесарь, у него лишняя комната была, я узнаю, свободна ли она, и перевезу вас туда... Все это пустяки! Честное слово, пустяки!
— Не надо... — сделала Мария робкую попытку отказаться от предложения Александра Евгеньевича, но он почти резко остановил ее.
— Как, не надо? Нет, вы уж не противоречьте! С вами надо действовать напролом. Вы еще маленькая, — смягчил он шуткой свою резкость, — вы должны старших слушать. Особенно, когда старшие желают вам добра и... любят вас...
17.
Двор жадно, десятками глаз следил за тем, как Солодух через несколько дней после разговора с Марией выносил и бережно укладывал на подводу ее скарб. Двор вглядывался в каждую вещь и по-своему расценивал.
— Кроватки-то у дитенка нету! Корзина!
— Чемоданчик желтенький. Форсистый.
— А в ящике, видать, наряды, модный причиндал!
— Для дитя нехватает, а себе, поди всякую шундру-мундру заводила!