Лунардо. А мне, когда я мальчишкой был, отец, бывало, скажет: что хочешь — панораму посмотреть или два сольди получить? Я всегда выбирал два сольди.
Симон. А я-то — собирал и подачки, и все гроши, что у него мог выпросить, и в конце концов накопил сто дукатов, отдал их под проценты, по четыре процента. И получил четыре дуката доходу. Так, поверите ли, прямо сказать вам не могу, какую мне радость доставили эти четыре дуката. Не потому, что это четыре дуката, а потому, что мне приятно сознавать, что я их еще мальчонкой сам заработал.
Лунардо. Да, найдите-ка нынче такого ребенка! Теперешняя молодежь, скажем по справедливости, денежки-то лопатой разбрасывает.
Симон. Да, прощайте денежки! Транжирят их на сто ладов!
Лунардо. А все потому, что свобода им дана.
Симон. Вот именно! Едва научится штанишки застегивать, уже по гостям шляется.
Лунардо. А знаете, кто их всему учит? Матери!
Симон. И не говорите! Я слыхал такие вещи, что у меня волосы дыбом вставали.
Лунардо. Да, синьор мой! Вы бы послушали их: «Ах, бедный мой мальчик! Пусть себе веселится, бедняжка! Что, вы хотите, чтобы он с тоски умер?» И как только гости придут, сейчас же начинается: «Пойди сюда, сыночек. Посмотрите, как он мил, синьора Лукреция, — правда, так и хочется расцеловать. А если бы вы знали, какой он у меня умница!.. Спой песенку, душенька… Продекламируй из „Труфальдино“ отрывок. Не потому, что мой сын, — но, говорю вам, он очень способный. Как танцует, как в карты играет, как стихи пишет! Знаете, он уж влюблен. Говорит, что хочет жениться. Правда, он немножко дерзок… но ведь он еще ребенок. С годами это пройдет… Ах, мой милый, жизнь моя, подойди, поцелуй синьору Лукрецию». О, пакостницы, бесстыдницы, глупые бабы!
Симон. Дорого бы я дал, чтобы вас послушал кое-кто из знакомых синьор.