Канчано. По правде сказать, должен сознаться, я в затруднении.
Симон. Если бы можно было и их запихать в какой-нибудь монастырь, запереть в четырех стенах и так от них отделаться.
Лунардо. Это, скажем по справедливости, будет скорее для нас наказание, чем для них. Ведь придется тратиться, платить за их содержание, снабжать их более или менее приличною одеждой, и вместе с тем там, в монастыре, у них будет куда больше досуга и свободы, чем дома. Правильно я говорю?
Симон. Очень правильно! Особенно это верно по отношению к нам обоим: мы ведь не позволяем себя вести на поводу, как кум Канчано.
Канчано. Что вам на это сказать? Вы правы. Может быть так: держать их дома взаперти, не выпускать из комнаты? Ну, изредка брать их с собой погулять разве, а там опять запереть; и чтобы они никого не видели и ни с кем не говорили.
Симон. Женщин? Запереть? И чтобы они ни с кем не говорили? Да они от такого наказания в три дня издохнут.
Канчано. Тем лучше!
Лунардо. Но кто же захочет быть тюремщиком? И потом: узнает родня, и пойдет чертовщина, всех святых на ноги поднимут! Заставят их выпустить, а потом еще вас же ославят: вы-то и самодуры, и неучи, и псы цепные!..
Симон. А уж раз вы уступите — все равно, из-за любви или по уговорам — все кончено: они вас оседлают, и вы больше пикнуть на них не смейте.
Канчано. Вот так и было с моей женой!