Ансельмо. Синьор, с вашего позволения, я не хочу ни той, ни другой.
Панталоне. Почему?
Ансельмо. Потому что обе благодаря этим проклятым обручам то сжимаются, то расширяются.
Панталоне. Синьор Ансельмо, я вполне вам сочувствую и понимаю, что вы почти раскаиваетесь в принятом решении, видя некоторые причуды моих дочерей. Но я человек честный, меня вы знаете; знаете, что я не лгун, и скажу вам все по чистой совести. Нечего греха таить, у моей дочери Розауры в голове ветер, и у вас на родине она не придется ко двору, да и вас сведет с ума. Но Диана, вот вам честное слово честного купца, — это просто невинная голубка, девица благоразумная, скромная, из нее можно сделать все, что вам только угодно; и носа она не будет задирать; она всем довольна. Словом, если вы на ней женитесь, вы будете счастливы. Сказать по правде, мне хотелось выдать замуж старшую, но мое расположение к вам не позволяет мне вас обмануть, и кроме того, я желаю вознаградить Диану за доброту, за хорошее сердце, за наивность и содействовать ее счастью, которое она вполне заслужила.
Ансельмо. Синьор Панталоне, вы столько наговорили мне хорошего об этой вашей дочери, что почти убедили меня; но скажите мне, зачем она нацепила на себя это сооруженье, в котором учат ходить маленьких детей?
Панталоне. Это вина служанок. Как услышали об ее помолвке, так и стали на нее эти обручи нацеплять.
Ансельмо. Невеста — еще не жена, и нет никакой необходимости преждевременно расширять платье.
Панталоне. А скажите, дорогой мой, что это за вещи?
Ансельмо. Так, пустяки для подарка синьоре Розауре; но она нашла их грубыми и вульгарными; они ей не понравились.
Тиритофоло. Только одних насмешек и дождались.