Арджентина. С вашего хозяина.
Траканьино. Нет, он не такой, чтобы хоть сольдо истратить без умысла. На ветер будет бросать цехины, чтобы его принимали за богатого синьора, а для бедного слуги у него и ломаного гроша не найдется.
Арджентина. Бедняга! Мне вас очень жаль. Значит, это один из тех синьоров, у которых роскошь спорит с нищетой. Они сорят деньгами направо и налево — на одежду, приемы, развлечения, а у слуг во всем нехватка. И не понимают эти синьоры, что слуги своим языком испятнают и вымажут весь блеск, который хозяева стараются придать себе. Зачем хвастать, что каждого гостя угощают шоколадом, когда слуги шепчутся, что в доме-то ни вина, ни муки нет? Зачем из пустого тщеславия одаривать людей, когда слуги плачут, что жалованья им не платят? Зачем воображать, что нарядное платье поднимает цену, когда слуги трезвонят, что даже с бельем дело плохо? Человек разумный живет по средствам и прежде всего делает то, что ему делать полагается. Вне дома — поменьше спеси, а дома — побольше денег, чтобы не заслужить того, что обыкновенно говорят павлину:
Голова и перья — чудо! А вот ноги — никуда!
Как не прячь их, — не удастся уберечься от стыда!
(Уходит.)
СЦЕНА 12
Траканьино, потом Флориндо.
Траканьино. Ура! Теперь у меня обед обеспечен, и я чувствую себя прекрасно. Я уверен, что мой земляк на кухне, но кто знает, попадет ли ему что-нибудь со стола. Мой хозяин ведь ест за четверых.
Флориндо. Какая тоска ждет меня сегодня! Битый час чинно сидеть за столом. А я вот возьму да и не пойду. Пусть говорят что угодно, — не пойду и только!