— Что до тебя, сынъ мой, продолжалъ я, обращаясь къ Моисею, — ты будешь теперь всѣхъ насъ содержать своими трудами. На то, что ты можешь получать поденною работой, мы всѣ, я думаю, можемъ прокормиться, соблюдая извѣстную умѣренность. Тебѣ уже шестнадцать лѣтъ, силы у тебя довольно, и Богъ послалъ ее тебѣ не даромъ: ибо ею ты спасешь отъ голода своихъ безпомощныхъ родителей и все семейство. Поэтому сегодня же вечеромъ ступай поискать работы на завтра и каждый день приноси мнѣ весь свой заработокъ.
Направивъ его такимъ образомъ и распорядившись остальнымъ, я пошелъ въ общую залу, гдѣ было просторнѣе и больше воздуха, но ругательства, распущенность и грубость, обступившія меня со всѣхъ сторонъ, черезъ самое короткое время принудили меня уйти назадъ въ свою келью. Сидя тутъ, я все раздумывалъ, какъ странно, что всѣ эти несчастные, успѣвшіе вооружить противъ себя все человѣчество, изъ всѣхъ силъ стараются о томъ, чтобы и въ будущей жизни уготовить себѣ еще худшаго врага.
Полнѣйшее ихъ равнодушіе къ подобнымъ вопросамъ возбуждало во мнѣ сильнѣйшее состраданіе, притупившее во мнѣ сознаніе собственныхъ бѣдствій; мнѣ даже начинало казаться, что я обязанъ попытаться спасти ихъ. Съ этими мыслями я рѣшился снова пойти въ общую залу и, не обращая вниманія на ихъ презрительное отношеніе, попробовать высказать то, что у меня на душѣ, а тамъ, быть можетъ, и одолѣть ихъ своею настойчивостью. Придя въ заду, я сообщилъ освоемъ намѣреніи мистеру Дженкинсону; онъ расхохотался, однако, взялся передать объ этомъ во всеуслышаніе остальнымъ. Мое предложеніе встрѣчено было очень весело, потому что обѣщало новый источникъ развлеченія людямъ, не имѣвшимъ иныхъ поводовъ къ веселости, какъ только разгулъ и буйныя насмѣшки.
Я началъ громкимъ и ровнымъ голосомъ читать часть обѣдни, и публика нашла это чрезвычайно забавнымъ: одни вполголоса вставляли кощунственныя замѣчанія, другіе притворно стонали и били себя въ грудь, третьи подмигивали, кашляли, и все это возбуждало хохотъ остальныхъ. Тѣмъ не менѣе я продолжалъ читать съ обычною торжественностью, сознавая, что то, что я дѣлаю, можетъ кого нибудь изъ присутствующихъ навесть на благія размышленія, они же съ своей стороны ничѣмъ не могутъ испортить моего дѣла.
Окончивъ чтеніе, я приступилъ къ проповѣди и на первый разъ рѣшился скорѣе позабавить ихъ, чѣмъ укорять. Сначала сказалъ, что имѣю въ виду единственно заботу о ихъ благѣ; что, будучи такимъ же узникомъ, какъ и они, я ровно ничего не пріобрѣтаю своею проповѣдью. Но мнѣ жалко слушать ихъ руготню, говорилъ я далѣе:- потому что отъ бранныхъ словъ ихъ участь не облегчится, но зато они черезъ это самое рискуютъ потерять очень многое.
— Будьте увѣрены, друзья мои, воскликнулъ я, — ибо вы дѣйствительно мои друзья, что бы ни говорилъ свѣтъ, — будьте увѣрены, что, произнося хоть по двѣнадцати тысячъ ругательствъ въ день, отъ этого у васъ въ карманахъ ни одной копѣйки не прибавится.
Такъ что же вамъ за охота то-и-дѣло поминать дьявола, да еще призывать его на помощь, тогда какъ вы сами знаете, какъ скверно онъ вамъ отплачиваетъ за вашу преданность? На этомъ свѣтѣ отъ него только и толку, что полонъ ротъ руготни, да пустой желудокъ; да и въ будущемъ мірѣ отъ него врядъ ли можно ждать чего нибудь путнаго, коли вѣрить слухамъ.
Если мы имѣемъ дѣло съ человѣкомъ, и видимъ, что онъ съ нами дурно обращается, натурально, мы уйдемъ прочь отъ него и обратимся къ другому. Такъ ее лучше ли вамъ перемѣнить хозяина и обратиться къ Тому, Который, призывая васъ къ Себѣ, ласкаетъ благими обѣщаніями? Знаете ли, друзья мои, что нѣтъ глупѣе того человѣка, который, обокравъ цѣлый домъ, бѣжитъ укрыться въ полицію; а вы развѣ умнѣе его? Вы ищете утѣшенія у того, кто ужъ сто разъ обманулъ васъ, и не боитесь его, даромъ что онъ хитрѣе и лукавѣе всѣхъ полицейскихъ сыщиковъ: потому что полицейскіе могутъ только поймать васъ и повѣсить, а онъ хуже того сдѣлаетъ: и поймаетъ, и повѣситъ, да еще и послѣ висѣлицы не выпуститъ изъ рукъ.
Когда я кончилъ, слушатели стали хвалить меня: нѣкоторые подошли поближе, пожимали мою руку, клялись, что я славный парень, и просили о продолженіи знакомства. Я обѣщалъ завтра же побесѣдовать съ ними въ другой разъ, и въ самомъ дѣлѣ возымѣлъ надежду сдѣлать что нибудь для ихъ исправленія. Я всегда былъ того мнѣнія, что ни одного человѣка нельзя считать окончательно погибшимъ: въ каждомъ сердцѣ есть мѣстечко, уязвимое стрѣлою раскаянія, лишь бы нашелся мѣткій стрѣлокъ. Отведя себѣ душу такими соображеніями, я опять ушелъ въ свою комнату, гдѣ жена моя тѣмъ временемъ приготовила скудную трапезу, а мистеръ Дженкинсонъ попросилъ позволенія и свой обѣдъ принести туда же, для того (какъ онъ любезно выразился), чтобы имѣть удовольствіе воспользоваться моею бесѣдой. Онъ еще не видалъ членовъ моего семейства, которые — желая избѣгнуть ужасовъ общей тюремной залы — проходили ко мнѣ чрезъ боковую дверь тѣмъ узкимъ коридоромъ, о которомъ я упоминалъ выше. Встрѣтившись съ моими въ первый разъ, Дженкинсонъ былъ видимо пораженъ красотою моей младшей дочери, которую постоянная теперь задумчивость дѣлала еще прелестнѣе; онъ не могъ пропустить безъ вниманія также и нашихъ малютокъ.
— Увы, докторъ! воскликнулъ онъ:- ваши дѣти слишкомъ красивы и слишкомъ хороши для такого жилища.