— Страсть как хочется! — смеялся он, подмигивая Павлу Ивановичу. — Только об этом и думает. Он у нас — летчик! Тетя Варя, мать его, выпороть грозится за то, что он на зонтике хотел улететь.
— Что же, ее улетел?
— Улетел! — ликовал Борька. — С крыши да прими в навозную кучу головой! А зонтик сломался. Он старый был…
Пока Борька рассказывал, вокруг собралось иного народу, и все смеялись: и Павел Иванович, и Борька, и ребята-комсомольцы. А я стоял красный, как свекла, и не знал, что мне делать: разреветься от обиды или кинуться на Борьку и трепать его за вихор, пока не замолчит.
Когда все досыта насмеялись, Павел Иванович вытер глаза — он от смеха даже заплакал — и сказал мне ласково:
— Не беда! Когда-нибудь по-настоящему полетишь. Не сразу дело делается. Подожди, пока вырастешь… Тебя как зовут-то?
— Пашкой…
— Ну вот, брат Павел, приходи завтра помогать. А зонтиков не ломай больше. На зонтике, брат, все равно далеко не улетишь!