— А ты думаешь, с какого кладбища? С машинного. Понимаешь? И у машин тоже кладбище есть. Когда машина сломается, заболеет, то ее лечат — чинят… А когда совсем уже негодной станет, такой, что и чинить нельзя, ее несут на свалку. Есть такой двор, весь заваленный негодными машинами, — это и есть их кладбище.
— Значит, этот самолет — мертвый?
— Ну да! — засмеялся Павел Иванович. — Он уже давно умер! Он еще в гражданскую войну летал, белых бил. Видишь в боках у него дырки? Это от пуль. Раненый! Его лечили, чинили — он опять летал. А теперь вот не может…
Когда пришел в школу, там только и разговору было что о самолете, о Павле Ивановиче, о планерном кружке.
«Ага! — подумал я. — Заговорили! А то — «воро́ны»! Теперь, небось, не будете дразниться «воро́нами», когда у нас настоящий самолет есть».
Из всех ребят только я один знал, что самолет «мертвый» и летать не может. Но молчал об этом. И даже хвастался, что скоро с Павлом Ивановичем буду летать над городом. Я же понимал, что «мертвый» самолет никому не интересен. Кто же пойдет в наш кружок, если узнает правду? Приходилось немножко врать, чтобы побольше записалось ребят в планерный кружок. Веселее будет строить «Нарофоминец-2».
И действительно, чуть ли не вся школа целиком явилась на другой день к Павлу Ивановичу. Пришлось многих обратно отправить.
Всю зиму мы готовились. Заготовляли материалы для будущего планера, инструменты, фанеру, доски. Делали чертежи, придумывали, каким он должен быть. Очень интересно! Бывало долго спорили, какое лучше сделать крыло или хвост.
Павел Иванович научил меня чертить, и я ему помогал делать расчеты.
Словом, стал заправским конструктором. Хотя я ни разу еще не летал, но знал уже, что требуется для того, чтобы планер был хороший.