Потянулись опять нескончаемо длинные дни. В мастерской у мальчиков, за корзинами, — опять брань и угрозы мастера; у девочек — наверху, за починкой белья, за чисткой картошки, — ежедневное брюзжание Катерины Астафьевны, Степаниды.
Всем было вновь тоскливо, скучно. Хотелось убежать куда-нибудь на волю.
Однажды во время обеда в столовую вошли две молодые женщины, одетые по-городскому, похожие на учительниц.
Поздоровались, посидели, пока ребята обедали, обед попробовали... Пошли наверх, долго разговаривали с заведующей; потом собрали ребят, затворили двери и выспрашивали их, как им живется, хорошо ли кормят, не обижают ли?
— Слышали что про красных? — спросили они.
— Слышали, — ответили ребята.
— Что же вы слышали?
Ребята не знали, что сказать... Если сказать, что про них в деревне говорят, то, может быть, им этого и нужно: сейчас цап- царап.
— Ну, что же вы слышали? — повторили они.
— Народ они, говорят, режут, а ребят на вилы, — вдруг выпалила Манька-Ворона, как звали ее ребята за крикливый грубый голос.