— Нет, это не охотники, — решил Ефимка и стал прислушиваться, а у самого душа в пятки ушла от страха. Лес ожил, но как-то по-другому, по-новому.
Знал Ефимка лес в грозу, в бурю, когда трещало, стонало, гремело, делалось темно — ох, и жутко! Или в шишкобой[4], когда триста колотушек стучат на перебой по кедрам, такой стукоток идет, точно дятлы в свои барабаны бубнят, но тогда весело и радостно.
А тут не то: солнце светит, как в шишкобой, а шум и буханье, как в грозу, — и страшно и весело.
«Что-то будет!» — подумал Ефимка и почувствовал, что недоброе надвигается.
Из лесу прискакал бородатый, громко свистнул в свисток у первой палатки, потом у второй, у третьей. Миг — и поляна ожила. Забегали солдаты. Седлали лошадей, надевали сумки с патронами, ружья, сабли.
— Домой тебе, Ефим, не пройти, — сказал бородатый, подъехав к Ефимке. — Ты останешься у нас, пока не пробьем себе дороги. Нас обошли банды! Понимаешь?
Ефимка понял только одно, что дома своего он теперь совсем не увидит, никогда, никогда! — И слезы подступили к горлу.
— Стрелять умеешь? — спросил бородатый.
Ефимка от страха не мог произнести ни слова и только покачал головой.
— На вот, поди поучись, — и бородатый вытащил из-за пояса револьвер и подал Ефимке.