— Нюрка, самовар поставлен? Где мать? — спросил отец.
Нюрка сбегала в избу.
— Поставлен, тятя, скоро закипит!
Вернулась мать.
— А я боялась за вас, — сказала она мужу, — как бы, думаю, лошаденку не отобрали: Дубков-то, говори, и лошадей угоняет.
— Ничего ты, баба, не понимаешь; что он — вор, что ли? За нашего брата стоит... Слышала, сват Федот рассказывал про Ивана Голышева, аксеновского... Дубков ему лошадь с коровой сам привел. Вот, говорит, тебе, поправляйся, будь настоящим крестьянином. А ты говоришь — лошаденку угонит...
— Врут, однако все, — стояла на своем жена, накрывая на стол.
Принесла самовар, нарезала хлеба, поставила чашку с кислым молоком и позвала пить чай.
— Ефимка, Нюрка, садитесь за стол.
Чай пили молча, только дядя Иван после шестого стакана, обтирая градом катившийся пот, шутил: