Проехали деревню, поднялись на горку в кедровник. Пахнуло свежестью и смолой.
— Ох, нынче и шишек будет — захлебывалась от восторга Нюрка. У Ефимки тоже глаза загорелись:
— Вот, Нюрка, мы с тятей сюда и приедем бить шишки... Смотри, какие! И много. Вот только худо, что у нас подбирать-то некому, только мать.
— А я? — с жаром заметила Нюрка.
— Ну, где тебе, это ведь не легко.
У паскотинских[2] ворот нагнали многих деревенских. Все были возбуждены вчерашним происшествием с попом.
— Говорят, сам Дубков, — услыхал Ефимка, обгоняя своего крестного, едущего шагом.
— Ефимка, кто такой Дубков? — спросила любопытная Нюрка, — разбойник, он всех режет?
— Тятя вчера вечером говорил, — таинственно посвящал Ефимка Нюрку, — на собрании сказывали, что это главарь шайки.
— Какой главарь, какой шайки — деревянной? — наивно удивлялась и не понимала Нюрка.