Гул нарастал. Надюшка сбежала с насыпи вниз, на узкую тропку, где росло много ромашек. Только она нарвала букет, как показался поезд.
Сперва с ревом промчался паровоз. На миг мелькнули его огромные колеса с красными спицами и черное потное лицо кочегара. Потом потянулись вагоны-теплушки, где в раскрытых дверях, свесив ноги вниз, сидели красноармейцы. Одни из них играли на гармошке, другие пели. Прошло несколько вагонов с лошадьми. Промелькнули конские головы, лоснящиеся лошадиные спины, груды новых кожаных седел, сложенных кучами на полу.
Надюшка стояла внизу, под насыпью, и, задрав голову, размахивала букетом. С таким же вот эшелоном уехал недавно ее отец. Он уже две недели воюет с фашистами, а эти едут ему помогать. Эх, добросить бы до них букет!
Бойцы улыбаясь махали светлоголовой девочке. Один из них что-то кинул. К ногам Надюшки упали четыре баранки, нанизанные на веревочку. Она подняла их, не успев даже заметить, кто бросил ей этот гостинец. Мимо, грохоча колесами по мостику, уже мчался последний вагон, на ступеньках которого стоял повар в белом колпаке.
Надюшка надела бечевку с баранками на руку. Они были сухие и щелкали, как каменные. Сгрызть одну? Нет, надо раньше показать маме.
Девочка свернула в лесок. Теперь только пройти холмы, а там на опушке домик дяди Гриши, лесничего. Она войдет в маленькую прохладную комнатку лесничего, где все стены завешаны пучками сушеных цветов и лекарственных трав, и скажет лесничему, как учила ее мать:
— Здрасте, Григорь Иваныч, мама просила — дайте нам немножко камфарного масла: у нас Колюнька животом мается.
Лесничий, высокий усатый старик в полотняной блузе, откроет свою аптечку, устроенную в голубом фанерном ящике, нальет пузырек и строго спросит:
— Ну как, Надежда, у вас на сто пятом? Справляетесь?
— Справляемся, — скажет она.