Наркевич покраснел.
— Я не переглядывался, — зачем? Вам показалось. Это очень умный человек, превосходный сверлильщик и точильщик из пушечной, Юханцев. Больше ничего. Я действительно его немного знаю. Да его все знают на заводе…
Наркевич замолчал. И вдруг, будто вспомнив о чем-то очень важном, просительно заглянул в лицо Карбышева.
— Господин капитан… Если бы вы… Могу я вас попросить?
— О чем?
— Если вы свободны… Отец будет очень рад. Прошу вас: отобедайте сегодня у нас!
— С удовольствием, — просто сказал Карбышев, — благодарю.
И они, не спеша, зашагали на Петергофский, постепенно выходя на фешенебельные перекрестки, с постоянным грохотом экипажей и трамвайными звонками. Карбышев больше не спрашивал Наркевича ни о чем, относившемся к событиям на Путиловском заводе. Он понимал, как трудно юнкеру отвечать на эти вопросы, и предпочитал хорошенько выпотрошить за обедом старика-инженера. Разговор сместился.
— Что у вас за книжка подмышкой? Ага! Учебник полевой фортификации? Лебедева?
— Нет, — Коханова.