— Мы будем их… смотреть.
— Для чего?
— Для того, чтобы использовать.
— Но я не могу и не хочу быть вам полезным. Ведь я присягал на верность моей Родине.
— Да, это так… Однако вы никому не обещали выбросить за окошко свою ученую квалификацию.
— Не заботьтесь об этом. Я обещал не изменять. И скорее умру, чем…
Раубенгеймер вдруг перестал улыбаться.
— Не торопитесь с отказом, генерал, — сердито сказал он, — прежде хорошенько подумайте. У вас будет для этого несколько дней. И знайте: от вашего решения зависит все, что произойдет с вами дальше.
Неужели дело в том, что война вступила в новый период, вопросы обороны Германии начинают обостряться, и отсюда — этот нажим? Карбышев встал. И Раубенгеймер поднялся. Они стояли друг против друга и молчали. Карбышев думал: «А ведь этот медный фашистский лоб самым искренним образом не понимает, почему его предложение — позор для меня. И попробуйте-ка ему втолковать, что голод, пытки, смерть — ничто перед бесчестьем…» Говорить стало не о чем.
— Прощайте, господин Раубенгеймер, — сказал Карбышев и повернулся к двери.