Уходили: старик Барабан, его сосед Багрий, молдаванин из Рыбницы Булацелов и Шовкун. Выслушав приказ, никто из них ничего не сказал, ни о чем не попросил. Молча, глядя в землю, забрали свои солдатские пожитки и попрощались с товарищами. Уже отойдя несколько шагов, Шовкун вдруг вернулся и, смущаясь, подошел к Брянскому.
— Вот… чуть не забыл… Ваши подворотнички, товарищ гвардии старший лейтенант… постираны.
И еще раз поглядев со скрытой нежностью на своего командира, козырнул и бросился догонять товарищей.
Это было в обеденную пору.
Не прошло и нескольких часов, как Шовкун снова спускался на огневую той же самой тропинкой между бурыми кустами и огромными каменными глыбами. Подбородок у Шовкуна был перевязан, и сквозь марлевую подушку проступала свежая кровь. Его обступили товарищи и земляки. Но Шовкун не мог как следует владеть раздробленной челюстью и не говорил, а только шипел сквозь зубы.
— Я ничего… и не успел, — шипел он. — А Булацелова убило рядом… Те еще были живы…
Вторично расставаясь с товарищами, теперь уже чтобы итти в тыл, Шовкун снова подошел к Брянскому.
— Товарищ гвардии старший лейтенант… Поберегитесь… Вы поберегитесь, — едва мог разобрать Брянский. — Потому что мне плохое приснилось…
На прощание Брянский крепко пожал ординарцу руку.
— Поправитесь, возвращайтесь в роту. Я вас всегда приму.