Шура обулась и, шурша намокшей плащ-палаткой, встала.
— То было море, — вздохнула она. — Прекрасное море.
Оба они в это мгновенье подумали о Брянском.
Из соломенного дупла, вырытого в скирде, задом вылез Шовкун. Весь в соломе, с шапкой, повернутой ухом вперед, он, казалось, только что бросил вилы у молотилки.
Увидев Черныша, боец растрогался до слез. Чего греха таить, он был очень мягкий и нежный, этот усатый винничанин.
Потом, обращаясь к Ясногорской, доложил:
— Отрыл окоп полного профиля… Правда, лежа. Сухо. И сверху не пробьет. И ветер не задувает. Только остюгов много и мышей.
Шура подошла к Шовкуну и заботливо повернула на нем ушанку звездой вперед.
— А вы где будете? — спросила она санитара. — Отройте и себе.
— Что я, — смутился Шовкун. — Я могу где угодно. С телефонистами притулюсь.