— Вы его видели… тогда?
— Видел. Какой офицер! Мне говорили его солдаты… Я знаю…
Черныш посмотрел на Ференца. «Что ты знаешь о нем, Ференц? Очень мало ты знаешь! Разве знаешь ты о том, что этот высокий юноша-мечтатель, ведя огонь в Будапеште, думал уже о восстановлении Ленинграда? Сколько он, Саша, говорил об этом Будапеште! И ненавидел, и любил его. Беспощадно бил и не хотел убивать!»
Девушки, готовя пищу, украдкой поглядывали на лейтенанта.
Он стоял над раскрытым альбомом, глубоко задумавшись. Густые широкие брови сурово сошлись на переносице.
Девушки разочарованно шептались о том, что этот черный, как мадьяр, офицер, наверное, в кого-то влюблен. Иначе, почему же он побрезговал ими? Они молодые, у них хорошие бедра. Может быть, он боится плохих болезней? Но ведь он мог расспросить жителей бункера, убедиться… Нет, он, видимо, идеалист и влюбленный. С такой нежностью рассматривает альбом…
— Что вы тут подписали, Ференц?
— «Спаситель», — перевел художник подпись под рисунком.
Вечером, когда на огневую прибыла кухня, Черныш позвал повара.
— Гриша, у тебя остается в котле?