На прогалине бронебойщики под руководством безусого ефрейтора разложили костер, варят бог знает где добытую смолу. Ефрейтор, засучив рукава, сидит верхом на перевернутой лодке, смолит потрескавшееся днище.
— Нет непреодолимых водных рубежей, — доказывает он товарищу, — все они проходимы.
Пожилой крепыш вытесывает весло, скептическая улыбка гуляет у него под усами.
— А ты их все перепробовал?
— Дон пробовал, Днепр пил, Тиссу на бочке форсировал. Чего тебе еще надо, старый хрен?
Бронебойщики дружно хохочут.
Капитан Чумаченко, собрав под деревом своих командиров, разъясняет им боевое задание.
— Самое опасное на плацдарме — это помнить о лодках и веслах, — слышит Воронцов глухой голос Чумаченко. — Выбрось их из головы. Известно, конечно, — в начале боя тебе и твоим людям будет тесно, душно на пятаке. Река все время будет притягивать тебя, тянуть назад. Тебе будет казаться, что как только ты оторвешься от берега, пойдешь в глубину, так тебя и отрежут сразу, окружат, сомнут. Не поддавайся этому чувству, оно ложное, ненастоящее… Смелее отрывайся от берега, углубляйся в лес, выходи вот на эту дамбу. — Чумаченко тычет пальцем в карту, разостланную перед ним на земле. — Тогда ты сразу почувствуешь себя свободнее, развяжешь себе руки для маневра…
Заметив замполита, офицеры вскакивают, отряхиваются.
— Сидите, — машет рукой Воронцов и первый садится возле развернутой карты комбата.