— Женя, — едва слышно прошептала она, доверчиво глядя на Евгения, как тогда, под Будапештом, когда уже раненная, лежала на повозке посреди окованной гололедицей степи. — Скажи мне, Женя, скажи… — На глазах у нее вдруг заблестели крупные слезы: — Ведь это плохо, что мы вот так… что между нами вот такое…
Они одновременно подумали о Юрии. Брянский как бы сошел сюда с далеких Трансильванских гор, стал между ними и смотрел на них обоих. Они молчали, обращаясь мысленно к нему, спрашивая у него совета, проверяя по его образу свою совесть, как проверяют дорогу по неподвижной звезде.
— Я все время думал об этом, — нахмурился Черныш. — И если ты хочешь знать мое мнение…
— Не надо, Женя, не надо, — энергично перебила его Ясногорская. — Не будем сейчас об этом… Идем!
Они пошли по тропинке, не касаясь друг друга.
— Ты боишься этого разговора, Шура?
— Не боюсь, я ничего не боюсь, но… Позже, после!
— Когда — после? Когда? Назови мне этот день…
— Женя, зачем?
— Назови, чтоб я ждал, чтоб я дожил, даже если… погибну.