Однако Хома неколебимо стоял на своем. Как это — махнуть рукой? Что значит — война спишет? Против такой бесхозяйственности протестовало все его существо. Конечно, в такую пору людям не до пустых ящиков. Может быть, и в самом деле никто не обратит внимания на то, что он оставил свою тару где-то в поле без присмотра. А потом и вовсе забудется, перемелется… Где пьют, мол, там и льют!
Но Хома не хотел проливать ни капли.
— Плохой тот старшина, Иона, который хоть гвоздь разбазарит в этих чужих землях. Дома нам все пригодится. Я брошу, и пятый, и десятый — вот тебе и эшелон! Тысяча вагонов наберется! Прикинь, сколько сюда лесу пошло да сколько столяров работало, чтобы все это нам приготовить. Прикинь, наконец, сколько «огурцов» завод опять упакует в эту тару!
— Довольно уже паковать, — благодушно возразил бессарабец, — война вот-вот уже кончается.
— О, человек! — воскликнул Хома, укоризненно качая головой. — А Япония? Ты про нее забыл?
Иона молча принялся швырять на повозку ящики, срывая на них свою злость. Автомат болтался у него на шее.
— Скинь автомат, на время работы разрешаю, — смилостивился подолянин, поудобнее усаживаясь в седле. Иона не принял милости.
— Пусть тот скидает, кому он тяжелый.
— А тебе нет?
— Мне родное оружие никогда не тяжелое.