— Какой я сирота? Сироты — это дети, а мне уже… сколько ж это мне?.. С двадцатого… Да… с тысяча девятьсот двадцатого…
Дождь прошел так же внезапно, как и начался. Последние капли стекали по распятому голому телу на кресте. Дождь смыл с него пыль.
Вышли из-под укрытия. Казаков начал сворачивать цыгарку.
— А боги у них такие же, как и у нас, — заметил он, исподлобья поглядывая на белый крест. — За что же его распяли?
— Это целая история, — ответил Черныш, но рассказывать не стал.
— Итак… вперед на запад?
— Марш.
Они двинулись. Размокшая глина налипала на сапоги, стало трудно итти.
— Тяжелая земля, — заметил Казаков, мрачнея. — Там было легче.
И они оглянулись еще раз. Глаза Черныша засветились и стали глубже, а лицо приняло такое выражение, словно он стоял в строю, а перед ним знаменосцы проносили знамя училища.