Лена затряслась от приглушенных рыданий, прижалась мокрой щекой к плечу Наташи.
— Я ненавижу его! Все ненавидят их, Митя с ними воюет, а отец… он у них работает, продается за белый хлеб. Господи, лучше голодать, быть нищими! Когда наши вернутся… ведь они вернутся, ведь немцы не навсегда?
— Конечно! — ответила Наташа.
— Что мне тогда скажет Митя? Да он и смотреть на меня не захочет! У нас было много знакомых, где они? Никто не хочет с нами знаться. Ну, скажи, что мне делать, что?
Она говорила бессвязно, часто всхлипывала и вытирала слезы то пододеяльником, то краем Наташиной рубашки. Утешать Наташа не умела, сказать то, что знала, — не имела права. Наташа молча гладила девушку по голове.
— Успокойся, Леночка… Скажи, ты и меня будешь ненавидеть, если я пойду работать?
— А зачем тебе работать? — удивленно спросила Лена, перестав всхлипывать.
— Как — зачем? Не могу же я все время быть на вашем иждивении.
— Вот глупости! Конечно, можешь.
— Нет, Леночка, мне надо работать. Но ты не ответила…