Начальник принял его очень ласково и угощал несколько дней. А когда Бен хотел распроститься, тот просил его принять участие в войне и помочь ему завладеть неприятелем. Бен отвечал, что он, без разрешения своего правительства, сделать этого не может. "Ну так все твои ружья, быки и телеги – мои", – отвечал дикий. Все убеждения были напрасны, и Бен отправился на войну. К счастью, она недолго продолжалась. Обе сражавшиеся стороны не имели огнестрельного оружия, и неприятели, при первых выстрелах, бежали, оставив свои жилища в руках победителей. "Вам, вероятно, очень неприятно было стрелять в несчастных?" – спросили мы. "Нет, ничего, – отвечал Бен, – ведь я стрелял холостыми зарядами. Никому и в голову не пришло поверить меня. Они не умеют обращаться с ружьями".
Бен высокого роста, сложен плотно и сильно; ходит много, шагает крупно и твердо, как слон, в гору ли, под гору ли – всё равно. Ест много, как рабочий, пьет еще больше; с лица красноват и лыс. Он от ученых разговоров легко переходит к шутке, поет так, что мы хором не могли перекричать его.
Если б он не был гражданский инженер и геолог, то, конечно, был бы африканский Рубини: у него изумительный фальцетто. Он нам пел шотландские песни и баллады. Ученая партия овладела им совсем, и Посьет, конечно, много дополнит в печати беседу нашу с г-ном Беном.
Пока мы говорили с ним, барон исчез. Вскоре хозяин тихонько подошел ко мне и гнусливо что-то сказал на ухо. Я не понял. "Вас зовут", – повторил он.
– "Кто? где?" – "На улице". – "Это что за новость? у меня здесь знакомых нет". Однако пошел. На улице темнота, как сажа в трубе; я едва нашел ступени крыльца. Из глубины мрака вышел человек, в шляпе и пальто, и взял меня за руку. Это второй, подставной хозяин. Он него сильно пахло водкой. "Что вам надо?" – спросил я. – "Пойдемте, пойдемте, я покажу вам бал". – "Какой бал? – думал я, идучи ощупью за ним, – и отчего он показывает его мне?" Он провел меня мимо трех-четырех домов по улице и вдруг свернул в сторону. "Stop, stop: ничего не вижу", – говорил я, упираясь ногами. "Идите, тут ничего нет, только канава… вот она". И мы оба прыгнули: он знал куда, я – нет, но остался на ногах. Меня поразили звуки музыки, скрипки и еще каких-то духовых инструментов. Мы подошли к толпе, освещенной фонарями, висевшими на дверях.
Толпа негров и готтентотов, мужчин и женщин, плясала. Вот и бал. Все были пьяны и неистово плясали, но молча. Посреди них стоял наш главный артист, барон. "Что вы тут делаете?" – спросил я, продравшись к нему. "Изучаю нравы, – отвечал он, – n'est ce pas que c'est pittoresque?"3 – "Гм! pittoresque, – думалось мне, – да, пожалуй, но собственного, местного, негритянского тут было только: черные тела да гримасы, всё же прочее… Да это кадриль или что-то вроде: шень, балансе". Мы долго смотрели, как веселились, после трудного рабочего дня, черные. Из дома, кажется питейного, слышались нестройные голоса. Я молча, задумавшись о чем-то, смотрел на пляску.
"Ужинать пора", – сказал вдруг барон, и мы пошли.
Подойдя к гостинице, я видел, что кто-то в темноте по улице преследует кого-то. Оба, преследующий и преследуемый, вбежали на крыльцо. Оказалось, что это сам хозяин загоняет свою девчонку-негритянку домой, как отставшую овцу. "Что это вы делаете? зачем ее гоните?" – спросил я. – "Негодная девчонка, – отвечал он, – всё вертится на улице по вечерам, а тут шатаются бушмены и тихонько вызывают мальчишек и девчонок, воруют с ними вместе и делают разные другие проказы". – "Нельзя ли поймать где-нибудь бушмена? мне давно хочется посмотреть это племя". – "Нет, не поймаешь, хотя их тут много прячется по ночам, – сказал хозяин с досадой, грозя на поля и огороды, – они, с закатом солнечным, выползают из своих нор и делают беспорядки".
Наши еще разговаривали с Беном, когда мы пришли. Зеленый, по обыкновению, залег спать с восьми часов и проснулся только поесть винограду за ужином. Мы поужинали и легли. Здесь было немного комнат, и те маленькие.
В каждой было по две постели, каждая для двоих.