Штольц сказал про него, что он апатичен, что ничто его не занимает, что всё угасло в нём… Вот ей и захотелось посмотреть, всё ли угасло, и она пела, пела… как никогда…
«Боже мой! да ведь я виновата: я попрошу у него прощения… А в чём? — спросила потом. — Что я скажу ему: мосьё Обломов, я виновата, я завлекала… Какой стыд! Это неправда! — сказала она, вспыхнув и топнув ногой. — Кто смеет это подумать?.. Разве я знала, что выйдет? А если б этого не было, если б не вырвалось у него… что тогда?.. — спросила она. — Не знаю…» — думала.
У ней с того дня как-то странно на сердце… должно быть, ей очень обидно… даже в жар кидает, на щеках рдеют два розовые пятнышка…
— Раздражение… маленькая лихорадка, — говорил доктор.
«Что наделал этот Обломов! О, ему надо дать урок, чтоб этого вперёд не было! Попрошу ma tante отказать ему от дома: он не должен забываться… Как он смел!» — думала она, идя по парку; глаза её горели…
Вдруг кто-то идёт, слышит она.
«Идёт кто-то…» — подумал Обломов.
И сошлись лицом к лицу.
— Ольга Сергеевна! — сказал он, трясясь, как осиновый лист.
— Илья Ильич! — отвечала она робко, и оба остановились.