— Мне отчего-то больно, неловко, жжёт меня, — прошептал Обломов, не глядя на неё.
Она молчала, сорвала ветку сирени и нюхала её, закрыв лицо и нос.
— Понюхайте, как хорошо пахнет! — сказала она и закрыла нос и ему.
— А вот ландыши! Постойте, я нарву, — говорил он, нагибаясь к траве, — те лучше пахнут: полями, рощей; природы больше. А сирень всё около домов растёт, ветки так и лезут в окна, запах приторный. Вон ещё роса на ландышах не высохла.
Он поднёс ей несколько ландышей.
— А резеду вы любите? — спросила она.
— Нет: сильно очень пахнет; ни резеды, ни роз не люблю. Да я вообще не очень люблю цветов; в поле ещё так, а в комнате — сколько возни с ними… сор…
— А вы любите, чтоб в комнатах чисто было? — спросила она, лукаво поглядывая на него. — Не терпите сору?
— Да; но у меня человек такой… — бормотал он. «О, злая!» — прибавил про себя.
— Вы прямо в Париж поедете? — спросила она.