«Это слова… как будто Корделии!» — подумал Обломов, глядя на Ольгу страстно…

— Умрёте… вы, — с запинкой продолжала она, — я буду носить вечный траур по вас и никогда более не улыбнусь в жизни. Полюбите другую — роптать, проклинать не стану, а про себя пожелаю вам счастья… Для меня любовь эта — всё равно что… жизнь, а жизнь…

Она искала выражения.

— Что ж жизнь, по-вашему? — спросил Обломов.

— Жизнь — долг, обязанность, следовательно любовь — тоже долг: мне как будто бог послал её, — досказала она, подняв глаза к небу, — и велел любить.

— Корделия! — вслух произнёс Обломов. — И ей двадцать один год! Так вот что любовь, по-вашему! — прибавил он в раздумье.

— Да, и у меня, кажется, достанет сил прожить и пролюбить всю жизнь…

«Кто ж внушил ей это! — думал Обломов, глядя на неё чуть не с благоговением. — Не путём же опыта, истязаний, огня и дыма дошла она до этого ясного и простого понимания жизни и любви».

— А есть радости живые, есть страсти? — заговорил он.

— Не знаю, — сказала она, — я не испытала и не понимаю, что это такое.