Он вдруг присмирел: перед ним не кроткая Ольга, а оскорблённая богиня гордости и гнева, с сжатыми губами, с молнией в глазах.
— Простите!.. — бормотал он, смущённый, уничтоженный.
Она медленно обернулась и пошла, косясь боязливо через плечо, что он. А он ничего: идёт тихо, будто волочит хвост, как собака, на которую топнули.
Она было прибавила шагу, но, увидя лицо его, подавила улыбку и пошла покойнее, только вздрагивала по временам. Розовое пятно появлялось то на одной щеке, то на другой.
По мере того как она шла, лицо её прояснялось, дыхание становилось реже и покойнее, и она опять пошла ровным шагом. Она видела, как свято её «никогда» для Обломова, и порыв гнева мало-помалу утихал и уступал место сожалению. Она шла тише, тише…
Ей хотелось смягчить свою вспышку; она придумывала предлог заговорить.
«Всё изгадил! Вот настоящая ошибка! „Никогда!“ Боже! Сирени поблёкли, — думал он, глядя на висящие сирени, — вчера поблёкло, письмо тоже поблёкло, и этот миг, лучший в моей жизни, когда женщина в первый раз сказала мне, как голос с неба, что есть во мне хорошего, и он поблёк!..»
Он посмотрел на Ольгу — она стоит и ждёт его, потупив глаза.
— Дайте мне письмо!.. — тихо сказала она.
— Оно поблёкло! — печально ответил он, подавая письмо.