Ольга поехала с тёткой с визитом до обеда, а он пошёл глядеть квартиры поблизости. Заходил в два дома; в одном нашёл квартиру в четыре комнаты за четыре тысячи ассигнациями, в другом за пять комнат просили шесть тысяч рублей.
— Ужас! ужас! — твердил он, зажимая уши и убегая от изумлённых дворников. Прибавив к этим суммам тысячу с лишком рублей, которые надо было заплатить Пшеницыной, он, от страха, не поспел вывести итога и только прибавил шагу и побежал к Ольге.
Там было общество. Ольга была одушевлена, говорила, пела и произвела фурор. Только Обломов слушал рассеянно, а она говорила и пела для него, чтоб он не сидел повеся нос, опустя веки, чтоб всё говорило и пело беспрестанно в нём самом.
— Приезжай завтра в театр, у нас ложа, — сказала она.
«Вечером, по грязи, этакую даль!» — подумал Обломов, но, взглянув ей в глаза, отвечал на её улыбку улыбкой согласия.
— Абонируйся в кресло, — прибавила она, — на той неделе приедут Маевские; ma tante пригласила их к нам в ложу.
И она глядела ему в глаза, чтоб знать, как он обрадуется.
«Господи! — подумал он в ужасе. — А у меня всего триста рублей денег».
— Вот, попроси барона; он там со всеми знаком, завтра же пошлёт за креслами.
И она опять улыбнулась, и он улыбнулся глядя на неё, и с улыбкой просил барона; тот, тоже с улыбкой, взялся послать за билетом.