Она шла ещё тише, прижималась к его плечу и близко взглядывала ему в лицо, а он говорил ей тяжело и скучно об обязанностях, о долге. Она слушала рассеянно, с томной улыбкой склонив голову, глядя вниз или опять близко ему в лицо, и думала о другом.
— Послушай, Ольга, — заговорил он наконец торжественно, — под опасением возбудить в тебе досаду, навлечь на себя упрёки, я должен, однако ж, решительно сказать, что мы зашли далёко. Мой долг, моя обязанность сказать тебе это.
— Что сказать? — спросила она с нетерпением.
— Что мы делаем очень дурно, что видимся тайком.
— Ты говорил это ещё на даче, — сказала она в раздумье.
— Да, но я тогда увлекался: одной рукой отталкивал, а другой удерживал. Ты была доверчива, а я… как будто… обманывал тебя. Тогда было ещё ново чувство…
— А теперь уж оно не новость, и ты начинаешь скучать.
— Ах, нет, Ольга! Ты несправедлива. Ново, говорю я, и потому некогда, невозможно было образумиться. Меня убивает совесть: ты молода, мало знаешь свет и людей, и притом ты так чиста, так свято любишь, что тебе и в голову не приходит, какому строгому порицанию подвергаемся мы оба за то, что делаем, — больше всего я.
— Что же мы делаем? — остановившись, спросила она.
— Как что? Ты обманываешь тётку, тайком уходишь из дома, видишься наедине с мужчиной… Попробуй сказать это всё в воскресенье, при гостях…